Между Марсом и Венерой

Премьера «Тангейзера» в Опере Фландрии

Майя Шварцман, 24.09.2015 в 14:44

Премьера «Тангейзера» в Опере Фландрии

Определённый соблазн был в том, чтобы построить свою рецензию на противопоставлении громам и молниям, то бишь отзывам на пресловутую постановку «Тангейзера» в Новосибирске. Избрать нужный тон и озаглавить как-нибудь вроде «От Тангейзера слышу» или «Наш ответ патриарху». Пошло бы как по маслу.

Но, во-первых, я не видела самой новосибирской постановки, а делать выводы из чужих рецензий все равно что определять вкус блюда по клубам пара над кастрюлей, во-вторых, потому что, изначально приготовившись сравнивать нечто хоть с чем, неизбежно проиграешь, ведь меры заведомо разные.

Спектакль, представленный оперой Фландрии, как раз об этом и оказывается: об очевидном несовершенстве метода сравнения одного с другим, об оценке индивидуума обществом, о «рецензировании» ближнего своего, о зависимости человека от мнения о себе и о неизбежном ханжестве общества, до зубов вооружённого мерами по стандартизации личности.

Эта мысль, поданная режиссёром Каликсто Биейто, выкристаллизовывается ко второму акту, к сцене певческого соревнования,

которое и становится кульминацией спектакля, но к ослепительному прозрению «ах, во-от это о чём!» слушатель приходит постепенно, чем и замечателен спектакль: в нём нет прямолинейных решений. Ничего в лоб. «Вам угодно сравнивать? — словно вопрошает постановщик, заваривший кашу. — Смотрите, не обожгитесь.»

Не стоит даже с минимальной долей трезвости относиться к канве сюжета. Каким образом имя Девы Марии может губительно действовать на богиню любви Венеру, если они «служат», условно говоря, в категорически разных пантеонах и конфессиях? Так можно и какую-нибудь Лакшми назначить в антагонисты Богоматери.

Фото: Annemie Augustijns

Каким образом пилигримы, шедшие черепашьим ходом из Рима, приносят весть о зацветшем посохе, если именно смерть Елизаветы, случившаяся буквально несколько минут назад, послужила своего рода выкупом за прощение Тангейзера? Посох зацвёл по дороге, в последнюю секунду, на подступах к Тюрингии? Рассказывают ли пилигримы о давно свершившемся, или заранее прихватили бесплодную сухую палку, выйдя из Рима в обратный путь? Когда активировалось волшебство?

Противоречия вагнеровского либретто, его временные несовпадения и следственно-причинные связи не выдерживают никакой критики, но не в них дело. Вагнер-композитор побеждает Вагнера-либреттиста безусловно, его противоречия и гениальность расслоены по всем партиям, розданы всем инструментам, прорастают в каждом звуке и гармонии. Музыка — настоящее либретто оперы.

Тангейзер не нуждается в бутафорском лавровом венке, чтобы доказать своё членство в союзе художников.

Хору пилигримов не обязательно выходить в рубищах. Елизавете не требуются белые одежды праведницы для наглядности.

Драма Тангейзера — трагедия интроверта-интеллектуала, ушедшего в свой внутренний мир, потонувшего в нём и очнувшегося, сродни Рип ван Винклю, не в своё время и не своём месте. Он замахивается на два разных способа бытия и проигрывает и там, и там. Его жизнь в гроте Венеры — самопознание художника в плену собственных фантазий, жизнь Данилы-мастера у Хозяйки Медной горы.

Фото: Annemie Augustijns

Венера — воплощение страстей в недоступном другим мире, властная и ненасытная госпожа, бизнес-леди, чайлд-фри, необъяснимо цепляющаяся за простого смертного. Декор грота Венеры — густые зелёные заросли, свободно подвешенные и вращающиеся на колосниках. Дремучий лес подсознания, джунгли чувственности, бурелом инстинктов.

Ошибка Тангейзера — в уверенности, что, покинув грот, он расширит свой мир и станет творчески и духовно богаче;

на самом деле он сразу ударяется о решётки человеческой косности, которая твёрже каменных стен пещеры. Несовпадение мер проявляется в том, что личность стремится украсить мир тем лучшим, что она в себе взрастила, но на практике она получает жёсткий ответ: «А не надо. Не надо, как лучше».

Что находит Тангейзер, встретив в лесу старых приятелей, отправившихся на приличествующую благородным донам охоту? Они встречают его как волчья стая, рвут в клочья его одежду и пачкают кровью, распаляясь сами. Хвалёное рыцарское братство — культ товарищества, спаянного кровью.

Кровь — лейтсубстанция оперы. Кровь роднит весь земной шар в его зверских поступках. И сцена певческого состязания окончательно раскрывает Тангейзеру глаза на мир, в котором он думал найти вдохновение. Цивилизация, к коей он решил вернуться, оборачивается ничем иным, как заповедником людоедов, ханжески подмигивающих: «Ты записался в вегетарианцы?»

Декор зала певческого турнира — четырёхгранные белые колонны, жёсткий свет, бесцветность шаблонов, клетка законов и приличий, блестящие вертикали власти.

Ландграф Тюрингии, владелец Вартбургского замка, бархатный и лощёный «слуга-царю-отец-солдатам» оказывается жестоким деспотом, циником, недвусмысленно обихаживающим собственную племянницу Елизавету. Это парадный портрет Марса, где кровь не видна за складками благородных драпри.

Повелев готовиться к певческому соревнованию, он с садистским наслаждением смотрит, как все рыцари покорно укладываются вниз лицом и подымаются лишь для того, чтобы проблеять свою порцию беззубых лирических пасторалек. Что-то в этой сцене есть от пьесы Е. Шварца «Дракон», хотя вряд ли режиссёр читал русского драматурга. Одного из «благородных мальчиков», то есть пажей, возвестивших, кому начинать турнир (по регламенту праздника: приветствие от детей), Ландграф усаживает себе на колени. Пригодится.

Сила действия равна силе противодействия. Тангейзер противостоит однообразно безликим одам придворных поэтов и поёт о кипящей крови сущности настоящей любви (это та кровь, которой пыталась причаститься Елизавета, пачкаясь о любимого при объятии) — и стая срывается с места. Не метафизической голубой крови, не рафинированных строф о высоких чувствах жаждет загнанное в рамки мнимых приличий развращённое общество, а настоящей, человечьей крови, его — нарушителя равновесия.

Травля начинается по знаку Ландграфа, мецената и покровителя искусств, и доходит до вакханалии садизма.

Носители духовности, к которым бежал Тангейзер от чувственных удовольствий, бешено секут его теми самыми упругими ветвями зелени, что украшали грот Венеры, а теперь стали шпицрутенами.

Третье действие: зелень проросла в дворцовый зал, колонны почернели, блестящий пол засыпан землёй. При взаимопроникновении любых двух миров всё равно побеждает энтропия. Помешавшаяся от потрясений Елизавета бессмысленно ест землю полными горстями, а при проблесках рассудка пытается приблизить смерть с помощью послушно-безвольного Вольфрама.

Хор пилигримов не приходит с благой вестью — вползает на сцену, и у них по-прежнему перепачканы кровью рты: человеческая ли это кровь или след святого причастия? Явившаяся по зову Тангейзера Венера взирает на мир хаоса жёстким оценивающим взглядом; как говорится, ничего личного.

Строители этого музыкально-философского лабиринта, то есть участники постановки, проявили такой высокий профессионализм, что даже не знаешь, с кого начать.

С декораций Ребекки Рингст, с костюмов Инго Крюглера? Но ведь в них не было ничего особенного, ничего бьющего в глаза, все компоненты спектакля работали именно вместе.

Музыкальная составляющая поразила высоким накалом и неослабевающей энергией, в чем, безусловно, колоссальная заслуга дирижёра Дмитрия Юровского. Это одна из лучших и драгоценнейших работ как всего оркестра, так и отдельных его солистов.

Хор — один из краеугольных вагнеровских камней «Тангейзера» — звучал ошеломительно.

К ряду технических претензий можно отнести лишь поплывший строй в коротком хоре сирен a capella за сценой в первой картине да очень по-любительски исполненную роль Пастушка (поёт девочка из детского хора Фландрской оперы, ну совершенный кружок при ЖЭКе).

Исполнители главных ролей пели на звёздном уровне, в этом смысле мер для сравнения и сопоставления не найти. Редко когда удаётся встретить состав такого качества. Прежде всего это Тангейзер в исполнении немецкого певца Буркхарда Фритца, вложившегося в титульную роль от и до. Это просто открытие для меня: яркий, но не режущий тенор с крепчайшими верхами, прекрасной артикуляцией и осмысленностью не то, что звуков, — пауз между ними!

Замечательно, что почти все приглашённые исполнители были носителями языка, что так немаловажно.

Тонкая мимика и адекватность моментальных реакций важны не менее собственно вокального искусства в таком смешанном жанре, как опера.

Елизавету пела выдающаяся Аннетте Даш, нашедшая для этой роли совершенно особую окраску: идеально-наивное сопрано, голос, летящий на крыльях тончайших переливающихся эмоций, если можно так сказать. Именно небесный голос (притом что и актрисой она оказалась сильной) роднит Елизавету с ангелами, и собственный слух убеждает в этом сильнее, чем ремарки действующих лиц.

В роли Ландграфа необычайно харизматично, с точным визуальным и тембральным попаданием выступил молодой хорватский бас Анте Еркуница, уже певший в опере Фландрии в «Хованщине». Голос у него заметный, словно с благородным отблеском дорогих металлов, и при этом — фактурно выпуклый и гибкий, что выгодно украшает и сольные сцены и ансамбли. В роли он смотрится так органично, что второй акт оперы можно считать в какой-то мере его бенефисом.

По принципу контраста характеров — благородный друг Тангейзера и безутешный поклонник Елизаветы Вольфрам фон Эшенбах воплощён австрийским баритоном Даниэлем Шмутцхардом с уклоном в альтернативную трактовку образа и являет пример виртуозного владения приёмами отрицательного обаяния.

Вольфрам в его исполнении — «шестёрка» Ландграфа, послушный денщик и лизоблюд.

Завидуя на самом деле свободе Тангейзера, а не только любви Елизаветы, он так и не оказывается способен перешагнуть моральный порог, отделяющий придворное млекопитающее от личности. Крайнее, на что он отваживается, это продолжать самоуничижаться и нелепо предлагать себя в любовники появившейся в заключительной сцене Венере, но и это выходит у него жалко и потому безуспешно.

Венеру спела литовская сопрано Аушрине Стундите, обладательница насыщенного, красивого сопрано, отличающегося интенсивной подачей звука. О нижней тесситуре можно поспорить, что ничуть не умаляет мастерства общего рисунка сложной и нестандартной женской роли. Певица уже покорила слушателей Фландрской оперы своей Катериной Измайловой и Хризотемидой в «Электре» прошлого сезона, и зал встретил её с восторгом.

Актриса она тоже выдающаяся и, кажется, поёт даже в паузах говорящим лицом и выразительным взглядом.

Чего стоит её иронический взор без тени улыбки, завершающий оперу! Это и оказывается своего рода финальным аккордом, не прописанным нотами в партитуре.

В конце концов именно взгляду богини на пресмыкающихся на сцене двуногих «венцов творенья» предстоит выразить главный пытливый вопрос, заданный всей постановкой: Господа! Вы звери — или господа?

Фото: Annemie Augustijns

реклама

вам может быть интересно

Памяти первого лауреата Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

рецензии

Раздел

опера

Персоналии

Рихард Вагнер, Аннетте Даш, Дмитрий Юровский

Произведения

Тангейзер

просмотры: 2344



Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть
Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть