Вишневская: «Я хочу все, что умею, успеть отдать моим ученикам»

27.10.2006 в 14:16

24 октября гала-концертом в Международном Московском Доме музыки завершился Первый международный конкурс оперных артистов Галины Вишневской. До конца ноября в Москве и Петербурге Центр оперного пения Галины Вишневской представляет спектакли: «Царская невеста», «Риголетто», «Фауст», «Иоланта». И все это время в самом Центре работает выставка. Она называется «Галина». В экспозиции — книги самой Вишневской и о ней, фотографии и костюмы.

— Галина Павловна, какова роль костюма в жизни певицы?

— Роль костюма на сцене огромна. Вы появляетесь, и публика должна сразу видеть, кто перед ней. Вот «Тоска», например. Я сама выдумала это платье. Тоска — это артистка. А что такое артистка? Это чуть-чуть должно быть что-то в ней лишнее. Она может себе позволить то, что не позволит себе царица — там должен быть выдержан стиль. А эта позволит себе какую-то вольность.

— Бывало такое в вашей жизни, чтобы вас действительно не устраивал костюм, который на вас сшит?

— Еще как не устраивал! Сколько угодно. Вечная история с моими костюмами. Я переругалась со всеми театрами мира из-за них. Напяливай на себя неизвестно что, и выходи на сцену. А я не могу. Не пойду, и все!

— А вот какие-то особенные условия? Я имею в виду, что все-таки дыхание певца и драматического артиста это разные вещи. Вот есть ли что-то в костюме, что вообще невозможно перенести оперному певцу?

— Например, если затягивать грудь. Даже не талию. Я должна была чувствовать свои кости, чтобы у меня грудь гудела, когда я пою. Это резонаторы. Самый главный резонатор, как инструмент. Вот возьмите виолончель, скрипку, даже форма тела. Эта дека у певца — она здесь. Вот положите на скрипку подушку, и звука нет. Струны натянуты, а закрыл деку — и звук исчез. Так что самый главный резонатор у певца — грудной.

— А корсеты в опере исключены ?

— Нет, я затягивала талию. У нас есть певицы, которые такие большие. Как их засупонивали! Господи, Боже мой! Как только живыми ходили?

— А с кем из художников по костюмам, с художниками сценографами, в чьих декорациях вам было лучше всего, удобнее всего?

— В Большом театре мой спектакль, с которым я впервые выехала за границу, это была «Аида». Великолепный спектакль был в Большом театре в смысле оформления, во всех отношениях. И в смысле постановки Покровского и Мелик-Пашаева. Художник — Старженецкая. Это их спектакль. Нигде в мире больше такого спектакля «Аиды» не было. Самый лучший спектакль был в Большом театре. Теперь уничтожили декорации, сожгли, поставили черт знает что. Я была на генеральной репетиции лет 10 назад. Бадри Майсурадзе пел Радамеса. Блестяще пел! Я до сих пор это забыть не могу. Это на грани какого-то чуда. Первые арии, когда теноров колотит, как не знаю что, еще не распетый голос, не разогретый, выходить такую труднейшую арию петь! Но он это пел феноменально. А декорации были — тряпки висели. Сожгли, убрали роскошные декорации и повесили просто тряпки. Костюмы — не поймешь. То ли это «Град Китеж», то ли «Князь Игорь», то ли «Аида».

— А режиссура прежняя и нынешняя? Скажите несколько слов о том, что является, мне кажется, больной темой для большинства вокалистов.

— Попали в цель. Я уже высказалась по этому поводу, по поводу «Евгения Онегина» в Большом театре. Критиковать мне уже не хочется, потому что это просто ужасный для меня спектакль. Большой театр — национальное достояние народа, театр содержится на деньги народа. Экспериментировать и делать, что твоя левая нога хочет… Тебя пустили в Большой театр на сцену, и ты можешь там творить то, что тебе угодно… Не имеешь права! И нельзя это разрешать. Нельзя! И кончено! Тебе не нравится «Евгений Онегин»? Пиши другого! Может, лучше будет, чем у Пушкина и Чайковского. Где? В своем театре. Построй себе театр, на свои деньги, вот и экспериментируй. Вот когда такие условия поставят перед этими новаторами, так называемыми, кончатся сразу все эксперименты. Самое простое — одеть Аиду в камуфляж с автоматом, чтобы она пела. А для того, чтобы поставить классический спектакль, который уже столько художников и режиссеров делали… Вот ты найди свою линию, что-то новое, внеси в то, что уже сделано до тебя… Найди новую линию, выяви какие-то новые ситуации, но оставь то, для чего Верди это все делал. Он же воображал себе, какие проходили перед ним картины, как он слышал эту музыку, как он слышал это пение. В его клавире — четыре пиано, пять пиано! Как у него душа замирала, если он написал «четыре пиано»! Это значит, какие были у него эмоции в это время! С этим надо считаться. Нам это оставлено, а что мародерствовать, снимать сапоги с мертвого? Это возмутительно, меня это возмущает, я не могу с этим мириться и об этом говорю. И буду говорить. Нравится это или не нравится кому. Вот так!

— Галина Павловна, мы у стенда, за стеклом которого лежат листы сочинений Дмитрия Шостаковича, посвященных вам. Над стендом — ваша фотография в роли Катерины Измайловой. Красивое лицо, искаженное мрачной страстью. Катерина готовится к убийству.

— «Грибки остались», — она ему говорит.

— Весьма распространено мнение о том, что партия Катерины Измайловой вредна для артистов, что она губит голос.

— Просто это надо уметь петь. Это партия для вокалистки высочайшего класса. Вокалистки, прежде всего, а не артистки. А у нас идут петь эту партию по признаку темперамента, чтобы хватило на спектакль. А надо вокалистку, которая это все споет идеально, как это написано, а потом даст и темперамента, сколько надо. А у нас начинают кричать. Можно сорвать голос, конечно. Можно сорвать голос и на «Пиковой даме». А Тоска? Я всем говорю, что раньше 40 лет не подходите даже близко к этой партии. Второй акт, он кровавый совершенно. Марио орет за кулисами истошным голосом. После того, как у тебя сердце уже колотится, прыгает, ты должна встать и молитву эту спеть. Два кило всегда теряла на «Тоске», на «Аиде» и на «Баттерфляй» за вечер. А восстанавливается очень быстро. Это не то, что у меня платье мокрое. Нет. Даже удивляешься, куда это улетает. Энергия! Там же вы выходите на сцену и уже не уходите. У Пуччини все верхние ноты — в них вся физическая энергия должна быть.

— Следующую остановку мы делаем у фотографии Галины Вишневской в роли Наташи Ростовой.

— Когда я говорю о Наташе Ростовой, у меня перед глазами сад вишневый или яблочный цвет, и серебристый свет луны на него падает. Как она открывает: «Я не буду, я не хочу спать». Первое ее появление. Вот это распахнутое окно. Я чувствую воздух, даже когда я говорю об этом. Вот этот звенящий прокофьевский оркестр, высокие скрипки. Настроен всегда оркестр высоко. Серебро, и белое что-то такое!

— Напомню, что супруг Галины Вишневской — Мстислав Ростропович. На стендах много совместных фотографий.

— Вы знаете, с Мстиславом Леопольдовичем я просто так, конкретно, не занималась. Но я его слушала 50 лет, его музыку. И в концертах, и я видела, как он дома занимается. Поэтому я брала от него. И инструмент, конечно, имел значение. Вот этот серебристый звук натянутой струны, невольно это переходило даже в позицию голоса. И это имело значение даже для тембра. Так же, как он говорит, что он столько лет слушал меня, у него это пение тоже перешло на его исполнение. Так что мы взаимно обогащались. Это счастье, конечно, что я могла слушать столько лет этого гениального музыканта, уникального совершено. Я не говорю, что он дирижер, виолончелист или пианист. Все, что он делает, это совершенно феноменально. Но он просто уникальный музыкант. Такого второго нет. Он приезжал, садился за рояль, очки здесь у него. У меня послезавтра концерт в Большом зале консерватории. Он берет мои ноты и начинает играть. Программа новая, я еще не пела с ним. У меня все готово, мне надо только с ним пройти. Он пассажи гоняет, гоняет. Я говорю: «Слушай, когда мы будем с тобой заниматься?» «А ты, — говорит, — пой. Я играю — а ты пой». Кончается тем, что я шваркаю дверь и ухожу. Сутки мы с ним не разговариваем. На другой день мы репетируем и молча, мрачно идем в зал Консерватории. Я молча выхожу на сцену, он садится за рояль. И с первого звука… Не знаю, что происходило, мы выясняли все наши отношения на сцене. Он играл, на меня смотрел, я ему отвечала… И вот так проходили наши концерты. Не знаю, как это у нас получалось, понятия не имею.

— Ну, и последний вопрос. Как вы себя чувствуете?

— Я себя хорошо чувствую. Вот у меня эта школа, я занимаюсь с моими студентами, я их всех очень люблю и хочу им помочь. Все, что я получила здесь, а получила я это все в России, я — русская женщина, все, что я умею, меня научили здесь мои великие учителя. И вот я хочу все, что я умею, хочу успеть отдать это моим дорогим ученикам. Все, что мне надо. Больше ничего не надо.

Марина Тимашева, svobodanews.ru

реклама

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

опера

Персоналии

Галина Вишневская

просмотры: 3026



Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть
Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть