Почему я живу в России?

Ответ скрипача Назара Кожухаря

20.01.2011 в 16:00

Назар Кожухарь

Для музыкантов вопрос, вынесенный в название, актуальнее, чем для представителей любых других творческих профессий. И отсутствие «железного занавеса» его только обостряет. Неразвитой отечественный рынок классической музыки и по-прежнему котирующееся российское музыкальное образование породили целую когорту певцов, инструменталистов, композиторов, которые работают в основном там, но чемоданы перепаковывают все-таки здесь. Openspace.ru выясняет причины такого поведения у представителей разных музыкальных специальностей. После композитора Дмитрия Курляндского и певиц Ольги Гуряковой и Елены Манистиной отвечает скрипач Назар Кожухарь.

Мне уже 41. Наверное, если совсем прижмут, все поедут, и я уеду. Но меня все-таки надо очень сильно «попросить».

Возможно, подобный вопрос актуальнее задавать тем, кто только начинает свой путь. Перед молодыми людьми, которым я симпатизирую, я этот вопрос очень настоятельно ставлю.

В последние 5—10 лет ситуация стала очень недружелюбной именно для молодежи. В дикое время девяностых, когда уезжало восемь человек из десяти, я уезжающих почти осуждал. В то время покидать страну мне казалось совсем неправильным. Потому что было очевидно, что там, куда ты уедешь, ты будешь обязан встраиваться в давно существующую систему. Да, безусловно, ты будешь иметь крышу над головой, может, даже отдельный дом, будешь хорошо преподавать, тебя будут ценить. Но ты присоединяешься к тому, что уже сложилось. И никуда ты не сможешь от этого деться.

А здесь в девяностые все правила исчезли, и даже можно было их придумывать. Здесь, конечно, было интереснее, и масса тому свидетельств. Не думаю, что сегодня 35-летний Плетнев так легко мог бы создать свой оркестр. Или что сейчас можно было бы открыть новый факультет консерватории (имеется в виду факультет исторического и современного исполнительства, организованный в 1997 году. — OS). Например, я не знал тогда фамилию министра культуры, мне это было неинтересно, и, по моему убеждению, это нормально для цивилизованно развивающегося общества.

Кстати, глядя на тех моих ровесников, которые уехали, можно заметить тенденцию: чем они были скромнее, как в потребностях, так и в талантах, тем лучше они живут. Преподают, скажем, сейчас где-нибудь в Кельне и получают там больше, чем работающий в той же Hochschulle горячо любимый мной и всеми уважаемый музыкант Виктор Третьяков. Будучи на 20—30 лет моложе и гораздо скромнее его по дарованию.

Но у нас за последние двадцать лет много что изменилось. Практически всё, что у нас было хорошего, постепенно испаряется. А там, за границей — в том числе и благодаря нашей школе — материализуется, набирает соки. В начале девяностых восемнадцатилетний студент еще мог получить здесь очень много. То есть он более натуральным продуктом вырастал. С более широким горизонтом. И даже если он что-то не знал, в современной музыке или в старинной, он очень быстро мог этому научиться, так как имел здоровую основу, заложенную в него учебной системой.

Сейчас, мне кажется, те люди, которые здесь засиделись, весьма ограниченные — даже талантливые люди. Потому что система музыкальной подготовки уронила планку, а событий, провоцирующих поиск, здесь нет. Я не имею в виду культурные события в городе Москве — их как-то можно наскрести. Я имею в виду обстановку внутри консерваторий и других музыкальных учебных заведений, особенно начального этапа.

Период музыкального созревания крайне короткий, хотя и у всех разный. У кого-то с 14 до 18 лет, у кого-то — с 17 до 25. Зависит от адреналина, гормонов и половой принадлежности. И в этот период должна быть настоящая нагрузка. Это значит — не только следить, как у тебя пальчики ровно играют, но и для чего они вообще должны это уметь делать! Нагрузка — это когда среда либо педагог заставляет тебя делать то, что тебе не по зубам. Этого ребята сейчас здесь недополучают.

Или вот, например, библиотека Московской консерватории. Ты можешь там послушать компакт-диск? Что, там какие-то цифровые технологии предлагаются для безопасного и быстрого копирования пока еще сохранившихся редких нот? Ты можешь там взять ноты, которые тебе нужны? Я до 2001 года работал в консерватории. Могу рассказать такой случай. Ко мне как-то прибегает ученик и говорит: в читалке уже нет «Пяти пьес» Чайковского, а вот на абонементе есть только три экземпляра сборника, но они все на руках. Причем надо видеть, в каком виде эти ноты! Как они исчерканы и порваны. Три! Чайковского! Остальные потерялись, пропали. А ведь существует еще несколько версий некоторых из этих пьес, и об этом счастливый студент, скорее всего, узнает, только приехав в Лондон, Берлин и т.п. или прочитав о том в требованиях к европейским конкурсам.

Ты просто не можешь получить в нашей консерватории информацию. Ее там нет. Современной музыки нет. Хочешь играть на скрипке то, что написано после 1970 года? Да, ты поедешь за границу или купишь в интернете. Но извините, а консерватория-то для чего? Почему ты заходишь в библиотеку в каком-нибудь французском городишке, и если там чего-нибудь нет, то библиотекарь удивится и просто закажет и купит. Ну это просто вообще не разговор сегодня.

Или вот рояль. Что такое рояль? Это как ты вошел в дом, а у тебя мусор под ногами валяется, окурки, грязь. Вот такие в консерватории рояли. Да, у Доренского в классе все хорошо. Еще у трех профессоров все хорошо. Но у них свой ключ, и все закрыто. А остальные рояли — они отвратительные. Ты поедешь в Корею или в Турцию, и там будет все нормально с роялями. И они будут настроены. Ну, не «Стейнвей», а дурацкая «Ямаха», но все-таки на ней можно играть!

Отдельная проблема — вывоз инструментов из страны. Простите, только неприличные слова в голову приходят. Ввезти инструмент в страну можно, а за вывоз (на гастроли, на конкурс) надо платить, предварительно пройдя экспертизу. А тот, кто делает экспертизу, заинтересован поставить высокую цену. То есть в колье за полмиллиона долларов можно выехать — просто его надеть и выехать. А за скрипку (даже за собственную) в 10 тысяч долларов ты должен каждый раз (!) платить государству.

Ведь эта проблема только у нас существует. В других местах ты просто кладешь инструмент в футляр и перемещаешься между Австралией и Японией, Англией и Германией.

При советской власти музыканты платили только за инструменты из Госколлекции, да и то весьма условные деньги. То есть проблема была их получить, кому попало их не давали. Но если уж ты получил, ты оформлял разрешение, платил 50 долларов, ну, может, в последние годы до реформ Швыдкого и его компании 200 долларов, и ездил с ним целый год. Очень важно, что в то время за сохранность, осмотр, оценку и т.п. отвечал очень ограниченный и высококомпетентный круг лиц, состоящий из лучших мастеров (таких как Анатолий Кочергин) и пары высокопоставленных, но разбирающихся в предмете чиновников.

Сейчас страшно рассказать, во что это превратилось, какова сегодня длина и ширина цепочки, что, естественно, открывает путь к многочисленным ошибкам и глупостям. В 1995 году был принят закон. Теперь надо платить каждый раз, писать, сколько дней ты будешь с инструментом за границей, и не дай бог числа на визе не совпадут! Александр Рудин говорит, что почти перестал ездить со своим инструментом. Не потому, что ему все равно, на чем играть, а потому, что это страшная головная боль.

Конечно, скажем, у Гергиева есть свои люди. Когда, допустим, к нему на фестиваль приезжает иностранный оркестр (а это сто инструментов, которых по нашим законам отсюда невозможно будет просто так вывезти, они все должны экспертизу пройти, а на таможне нет экспертов, за ними нужно специально ехать, потом оформлять документы в течение трех недель и т.д.), то их встречать приезжает специальный человек — фээсбэшник, который держит оборону. Он их встречает, он же их провожает.

Спасибо Денису Мацуеву, который в 2004 году, с подачи Бори Андрианова, тогдашнему президенту Путину в неформальной обстановке доложил ситуацию с вывозом инструментов. Не только государственных, но и своих. Плохую. Правда, с тех пор она еще ухудшилась — несмотря на то (или именно потому) что Путин дал отмашку разобраться в проблеме.

Эта система больнее всего бьет по молодым, которых фактически заставляют ехать на конкурсы и играть «на дровах» (на сленге струнников — профнепригодный инструмент. — OS) — или же ехать жить левее по карте. Там, коль ты молод и талантлив, как-то сами по себе образуются положительные энергии в виде фондов, частных коллекций, заинтересованных в том, чтобы дать тебе полноценные концертные инструменты, за которые банками и меценатами давно оплачены квалифицированный уход, страховки и т.п.

Если говорить о нашем государстве и о молодых музыкантах в нем, то они даже не в профиль друг к другу находятся. А совсем спиной.

И еще есть один аспект, немузыкальный. Вот он самый неприятный и все проясняющий. Искусство — тончайшее отражение тех процессов, которые происходят в стране. Посмотрите, как повсюду в нашем цехе выдвигаются непрофессиональные, но зато лояльные люди.

При советской власти, безусловно, давили кого-то, но невозможно было, чтобы в творческом пространстве кто-то был элементарно непрофессионален. Он, может, и продался советской власти. Или настучал на кого-то. Или кого-то подсидел. Но не обсуждается его профессиональное умение. А с конца девяностых мы получаем на важных постах дирижеров каких-то подозрительных; «блистательно неприметно» проявившие себя экс-министры по-прежнему руководят элитными творческими вузами, какие-то непонятные по Москве расклеены пианисты и скрипачи...

Так что если говорить в целом о системе, я не понимаю, почему люди не уезжают.

Автор фото — Евгений Гурко, openspace.ru

реклама

вам может быть интересно

Ссылки по теме

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

интервью

Раздел

культура

Коллективы

Московская консерватория

Словарные статьи

музыкальное образование

просмотры: 2444



Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть
Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть