Шура Черкасский

Shura Cherkassky

Шура Черкасский
Шура Черкасский Шура Черкасский

На концертах этого артиста у слушателей нередко возникает странное чувство: кажется, что перед вами выступает не умудренный опытом художник, а юный вундеркинд. То, что на эстраде за роялем находится маленький человек с детским, уменьшительным именем, почти детского роста, с короткими руками и крохотными пальцами - все это лишь подсказывает ассоциацию, но рождает ее сама исполнительская манера артиста, отмеченная не то, чтобы юношеской непосредственностью, но подчас прямо-таки детской наивностью. Нет, его игре нельзя отказать ни в своего рода уникальном совершенстве, ни в привлекательности, даже увлекательности. Но и увлекшись, трудно отказаться от мысли, что мир эмоций, в который погружает вас артист, не принадлежит зрелому, солидному человеку.

Между тем артистический путь Черкасского исчисляется многими десятилетиями. Уроженец Одессы, он с раннего детства был неразрывен с музыкой: в пять лет сочинил большую оперу, в десять дирижировал любительским оркестром и, конечно, по многу часов в день играл на рояле. Свои первые уроки музыки он получил в семье, Лидия Черкасская была пианисткой и играла в Санкт-Петербурге, преподавала музыку, среди ее учеников — пианист Раймонд Левенталь. В 1923 году семья Черкасских после долгих скитаний поселилась в США, в городе Балтиморе. Здесь юный виртуоз вскоре дебютировал перед публикой и имел бурный успех: все билеты на последующие концерты были распроданы за считанные часы. Мальчик поражал слушателей не только своим техническим умением, но и поэтичностью чувства, а репертуар его к тому времени насчитывал уже более двухсот произведений (в том числе концерты Грига, Листа, Шопена). После его дебюта в Нью-Йорке (1925) газета "Уорлд" заметила: "При тщательном воспитании, предпочтительно в одной из музыкальных „теплиц", Шура Черкасский может вырасти через несколько лет в фортепианного гения своего поколения". Но ни тогда, ни впоследствии Черкасский нигде систематически не учился, если не считать нескольких месяцев занятий в Институте Кертиса под руководством И. Гофмана. И с 1928 года он полностью посвятил себя концертной деятельности, ободренный благожелательными отзывами таких корифеев пианизма, как Рахманинов, Годовский, Падеревский.

С тех пор вот уже более полувека он находится в непрерывном "плавании" по концертному морю, вновь и вновь поражая слушателей разных стран своеобразием своей игры, вызывая среди них бурные споры, принимая на себя град критических стрел, от которого иной раз не может защитить и броня слушательских оваций. Нельзя сказать, чтобы его игра вовсе не менялась с течением времени: в пятидесятые годы, постепенно, он начинает все настойчивее осваивать недоступные прежде сферы - сонаты и крупные циклы Моцарта, Бетховена, Брамса. Но все же в целом общие контуры его трактовок остаются прежними, и витает над ними дух эдакой беззаботной виртуозности, даже бесшабашности. И все - "получается": несмотря на короткие пальцы, несмотря на кажущийся недостаток силы...

Но это неизбежно влечет за собой и упреки - в поверхностности, своеволии и стремлении к внешним эффектам, пренебрежении всеми и всяческими традициями. Йоахим Кайзер, например, считает: "Виртуоз, подобный старательному Шуре Черкасскому, конечно, способен вызвать удивление и овации со стороны простодушных слушателей - но при этом на вопрос о том, как у нас сегодня играют на рояле, или о том, как современная интерпретаторская культура соотносится с шедеврами фортепианной литературы, бойкая старательность Черкасского едва ли даст ответ".

Критики говорят - и не без основания - о "привкусе кабаре", о крайностях субъективизма, о вольностях в обращении с авторским текстом, о стилистической неуравновешенности. Но Черкасский и не заботится о чистоте стиля, цельности концепции - он просто играет, играет так, как чувствует музыку, просто и естественно. Так в чем же тогда привлекательность и увлекательность его игры? Только ли в технической беглости? Нет, конечно, этим сейчас никого не удивить, да к тому же десятки молодых виртуозов играют и быстрее и громче Черкасского. Сила его, коротко говоря, именно в спонтанности чувства, красоте звука, и еще - в элементе неожиданности, который всегда несет в себе его игра, в способности пианиста "читать между строк". Конечно, в крупных полотнах этого нередко оказывается недостаточно - тут требуются масштабность, философская глубина, чтение и передача авторских мыслей во всей их сложности. Но и здесь у Черкасского иной раз любуешься моментами, полными оригинальности и красоты, яркими находками, особенно в сонатах Гайдна и раннего Моцартаа. Ближе к его манере музыка романтиков и современных авторов. Это и полный легкости и поэзии "Карнавал" Шумана, сонаты и фантазии Мендельсона, Шуберта, Шумана, "Исламей" Балакирева, наконец, сонаты Прокофьева и "Петрушка" Стравинского. Что же касается фортепианных миниатюр, то тут Черкасский всегда в своей стихии, и в этой стихии ему найдется мало равных. Как никто, умеет он находить интересные детали, высвечивать побочные голоса, оттенять обаятельную танцевальность, достигать зажигательного блеска в пьесах Рахманинова и Рубинштейна, Токкате Пуленка и "Тренировке зуава" Манна-Зукка, "Танго" Альбениса и десятках других эффектных "мелочей".

Конечно, это - не главное в фортепианном искусстве, не на этом обычно строится репутация большого артиста. Но таков Черкасский - и он, как исключение, имеет "право на существование". А привыкнув к его игре, невольно начинаешь находить привлекательные стороны в других его трактовках, начинаешь понимать, что артист обладает своей, неповторимой и сильной индивидуальностью. И тогда его игра уже не вызывает раздражения, его хочется слушать еще и еще, даже отдавая себе отчет в художественной ограниченности артиста. Тогда понимаешь, почему некоторые весьма серьезные критики и знатоки фортепиано ставят его столь высоко, называют его, подобно Р. Каммереру, "наследником мантии И. Гофмана". Для этого, право, есть основания. "Черкасский,- писал Б. Джейкобс в конце 70-х годов - один из оригинальных талантов, он первозданный гений и, как некоторые другие в этом немногочисленном ряду, гораздо ближе к тому, что мы только сейчас вновь осознаем как истинный дух великих классиков и романтиков, чем многие „стильные" порождения высушенного вкусового стандарта середины XX века. Этот дух предполагает высокую степень творческой свободы исполнителя, хотя свобода эта и не должна смешиваться с правом на произвол". Со столь высокой оценкой артиста согласны и многие другие специалисты. Вот еще два авторитетных мнения. Музыковед К. В. Кюртен пишет: "Его захватывающее дыхание владение клавиатурой - отнюдь не того рода, который имеет больше общего со спортом, чем с искусством. Его бурная сила, безупречная техника, фортепианный артистизм стоят всецело на службе гибкой музыкальности. Под руками Черкасского расцветает кантилена. Он способен окрашивать медленные части в фантастические звуковые краски, и, как мало кто другой знает толк в ритмических тонкостях. Но в самые ошеломляющие моменты он сохраняет тот жизненный блеск фортепианной акробатики, который заставляет слушателя в удивлении задавать вопрос: где берет этот маленький, щуплый человек такую необычайную энергию и напряженную упругость, которые позволяют ему победоносно штурмовать все вершины виртуозности? „Паганини фортепиано" по праву называют Черкасского за его волшебное искусство". Штрихи портрета своеобразного артиста дополняет Э. Орга: "В своей лучшей форме Черкасский - законченный мастер фортепиано, и он вносит в свои интерпретации стиль и манеру, которые просто безошибочны. Туше, педализация, фразировка, чувство формы, выразительность побочных линий, благородство жестов, поэтическая интимность - все это в его власти. Он сливается с роялем, никогда не позволяя ему покорить себя; он говорит неторопливым голосом. Никогда не стремясь сделать что-либо спорное, он тем не менее не скользит по поверхности. Его спокойствие и уравновешенность дополняют это стопроцентное умение произвести большое впечатление. Может быть, ему не хватает сурового интеллектуализма и абсолютной мощи, которые мы находим, скажем, у Аррау; нет у него и зажигательного обаяния Горовица. Но как артист он находит общий язык с публикой путем, который даже Кемпфу оказывается недоступным. И в своих высших достижениях он имеет такой же успех, как Рубинштейн. Например, в пьесах, вроде "Танго Альбениса" он дает образцы, которые невозможно превзойти. Не слышать, как Черкасский играет эти пьесы, значит, упустить нечто такое, что просто невозможно описать словами. Это действительно уникальная виртуозность".

Неоднократно - и в довоенную пору, и в 70-80-х годах, артист приезжал в СССР, и русские слушатели могли сами испытать на себе его артистическое обаяние, объективно оценить, какое место принадлежит этому необычному музыканту в пестрой панораме пианистического искусства наших дней.

С 1950-х гг. Черкасский поселился в Лондоне, где скончался в 1995 году. Похоронен на Кладбище Highgate в Лондоне.

Григорьев Л., Платек Я.

реклама

вам может быть интересно

Вальтер Фельзенштейн Театральные деятели

Записи

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Дата рождения

07.10.1909

Дата смерти

27.12.1995

Профессия

пианист

Страна

Великобритания, США

просмотры: 4574
добавлено: 15.04.2011



Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть
Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть