«Ой, вы, кони, кони-звери…»

«Холстомер» Владимира Кобекина: мировая премьера

Игорь Корябин, 16.10.2012 в 14:23

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

«Там, за белой пылью, / В замети скользя, / Небылицей-былью / Жаркие глаза. / Былью-небылицей / Очи предо мной. / Так быстрей же, птицы, / Шибче, коренной!» — именно эта строфа и есть начало некогда популярнейшего песенно-романсового хита на музыку Блантера и слова Сельвинского под названием «Кони-звери». И вспомнить о нем, как ни странно, заставила меня мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер», которая состоялась 1 октября в Камерном музыкальном театре имени Б. А. Покровского.

Со дня премьеры времени прошло уже немало, но я всё никак не мог заставить себя взяться за материал: после увиденного в спектакле весьма агрессивного визуального натиска со стороны его танцевально-хореографического пласта, рецензия на сей раз у меня как-то сразу и не затанцевалась. Однако небольшое усилие воли — и вот уже клавиатура моего компьютера начинает содрогаться под ударами пальцев, читай — под топотом копыт лошадиного табуна: бывает же такое!.. Проблема же запоздалого «раскачивания автора» кроется вовсе не в том, что рецензировать в новой постановке абсолютно нечего, и не потому, что эта премьера, как могло показаться на первый взгляд, оставила абсолютно равнодушным: как раз наоборот, она вызвала тот действительно неподдельный интерес, который современная опера вызывает сейчас, вообще говоря, крайне редко. Проблема на сей раз в том, что, при всей привлекательности и достоинствах нового музыкального материала, я так и не смог четко определить для себя одну простую, но основополагающую вещь —

свидетелем события какого же, собственно, театрального жанра я стал: оперы, мюзикла или же хореографического шоу с декламацией и пением.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

Ответ, похоже, лежит на поверхности: моему взору предстала гремучая смесь и того, и другого, и третьего. Понятно, конечно, что неопернее сюжета для оперы, основанного на событиях одноименной повести Льва Толстого, просто и не придумать, тем более, когда люди должны изображать на сцене и коней, и людей. Но раз такая задача поставлена, то в спектакле хотелось бы осязать, прежде всего, атмосферу литературного первоисточника, хотя — и примеров тому немало — либретто и музыкальный язык очень часто могут уводить от него в сторону.

На сей же раз либретто и музыка от сюжета повести никуда не уводят: они просто «растворены» в нем. У Толстого дается, конечно же, мастерски художественное и невероятно интимное описание перипетий судьбы главного героя, пегого мерина по прозвищу Холстомер: они происходят на фоне непонятной ему жизни людей и привычной «мирной» жизни табуна, хотя эта «мирная» жизнь и бурлит подчас своими внутренними «социальными» противоречиями, даже враждой. Точно так же и

опера Владимира Кобекина однозначно взывает к интимности и душевному благочинию,

ведь ее музыкальный язык построен не только на экспериментальных поисках новых звучностей, не только на одной лишь диссонансной фактуре, но и на удивительно простой, искренне свежей и щемящей сердце мелодике. К тому же, надо признать, и драматургическая выстроенность либретто, созданного самим композитором, является одной из сильных сторон этого опуса.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

Так почему же тогда вместо психологического исследования характеров, вместо рассказа режиссером истории персонажей (как лошадей, так и людей) на сцене мы должны видеть достаточно брутальное шоу в стилистике «кожи и металла», изображающее табун;

шоу, абсолютно выхолощенное внешней эротической натуралистичностью?

Почему на сцене мы должны видеть большей частью сплошные утрированно-гротесковые эрзацы коней-людей? Справедливости ради, сразу же следует заметить, что были в спектакле, тем не менее, и счастливые исключения, но об этом — чуть позже. В целом же, как ни скажи — кони-люди, или кони-звери, или люди-звери, — всё это очень точно ассоциируется с жесткой визуально-пластической брутальностью нового спектакля, которая всю интимность и доверительность музыкального повествования о пегом мерине по прозвищу Холстомер неминуемо сводит «на нет».

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

В первые минут пятнадцать-двадцать, должен признаться, всё это меня даже увлекало, но

эйфория быстро прошла, так как к однообразию чисто внешних режиссерских приемов и постоянной суете на сцене интерес пропал также быстро, как и возник.

У режиссера-постановщика и хореографа этого спектакля Михаила Кислярова сцена и не только сцена, но и всё модифицированное для этой постановки театральное пространство зрительного зала просто ходили ходуном (так и хочется сказать — «табуном»). В этом спектакле в буквальном смысле «земля тряслась — как наши груди, смешались в кучу кони, люди»… Понятно, что эти поэтические метафоры, позаимствованные мной у Лермонтова, обращены к совсем иным, не сопоставимым с сюжетом оперы реалиям, но уж больно хорошо они отражают суть дела и в нашем случае!

Постоянная «беготня» массовки хора-табуна, нисколько не спасает постановку от инертности и надуманной тяжеловесности.

Не вносят никакого визуального «оживляжа» в ткань спектакля ни «гимнастические этюды» этой массовки у станка, на лестницах, шведских стенках и перекладинах, ни мерный стук тяжелых бутс артистов (читай — копыт), ни прямолинейная серийно-иллюстративная в основе своей пластика, ни отсутствие какой-либо оригинальной сценографии.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

По задумке художника-сценографа Виктора Вольского вся «фишка» как раз и должна заключаться в идее пустого пространства, которое возникает за счет обнажения (опять, значит, «эротика»!) всей театральной машинерии сцены и зала. И как бы нас ни пытались уверить в обратном, изменение угла наклона конструкций потолка сцены или их частичное опускание на сцену никакую «новую энергетику» принести в спектакль не может. О какой новой энергетике тут говорить, если и «старой»-то не было! Неужели всё так примитивно, что,

созерцая полуголые тела скачущих людей-коней, под пустым сценографическим пространством с холодными металлическими каркасами-фермами мы должны понимать нечто прозаически банальное наподобие загона, стойла, конюшни?..

Увы, на мельницу эпатажной агрессивности постановки щедро льет воду и весьма сомнительный, поражающий, в общем и целом, своей безвкусицей театральный гардероб, созданный художником по костюмам — Ольгой Ошкало, но и здесь можно было найти свои приятные исключения.

Это сразу же понимаешь, когда, словно в миг в озарения, словно в миг опьянения нежданным светом открытия, мы вдруг впервые видим на сцене Холстомера в молодости: «…А глаза сияют, / Ласково маня, / Не меня встречают, / Ищут не меня. / Только жгут без меры / Из-под темных дуг. / Эй, Чубарь мой серый, / Задушевный друг!» И пусть в романсе поется о лошади чубарой масти, а наш герой — масти пегой, да еще и мерин, эти слова весьма удачно передают весь актерский кураж исполнителя, занятого в этой роли. Благодаря режиссерскому разделению образа Холстомера на две возрастные ипостаси, этот персонаж, представляемый в годы своей силы и молодости, обретает на редкость удачное, просто изумительное артистическое и вокальное воплощение в лице бархатно-звучного баритона Александра Полковникова.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

Вторая сторона главного героя — ипостась старого немощного коня — в лице баритона Алексея Морозова (тембрально «возрастного», «суховатого», но драматически адекватного задачам образа) также не вызывает никаких нареканий, но центром и главным притягательным звеном спектакля всё равно остается часть образа, созданного Александром Полковниковым. Вообще, надо заметить, что

при всех театрально-тактических просчетах обсуждаемой постановки именно реализация стратегической идеи дуализма воплощения образа главного персонажа не дает ей умереть окончательно.

Итак, все претензии к режиссеру-хореографу и художнику по костюмам утрачивают силу, когда речь заходит либо об отмеченном дуалистическом решении партии Холстомера, либо же о воплощении «человеческих персонажей» (о них еще будет сказано). Обтягивающее «с пежиной», практически балетное трико (молодой Холстомер) и ветошный «философский» балахон (Холстомер в старости) — это как раз то, за что и может зацепиться глаз без каких-либо проблем для оного.

Первый типаж излучает беззаботную молодость, резвость и открытый порывистый задор, второй — жизненную мудрость и одновременно глубокое страдание.

Что же касается первого, то особо стóит подчеркнуть, что и связанные с ним пластические находки режиссера-хореографа вполне деликатны и образно зрелищны: мне как зрителю они очень даже импонируют, но в этом спектакле мы наблюдаем тот самый парадокс, когда свита (то есть табун) короля (то есть молодого Холстомера) не играет, а лишь мешает ему.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

Из других сольных персонажей категории «кони-люди» в опере выведена лишь Молодая кобылка, бывшая подружка Холстомера, вся партия которой построена на «бесконечном» жалобно-скорбном вокализе, пронизывающем развитие сюжета. В этой роли мы услышали замечательную молодую певицу Екатерину Ферзбу, вот только развернуться в образе, в силу его явно специфического характера, ей было абсолютно негде, к тому же режиссерско-визуальное решение этого персонажа было настолько лишено творческого вдохновения, что просто невольно заставляло «закусывать и зрительские удила».

Понятно, что история Холстомера и в повести, и в опере рассказывается «человеческим языком» преимущественно от лица главного героя, и лишь в меньшей степени — от лица «человеческих персонажей». Таковых, с точки зрения их ключевой значимости для развития драматургии сюжета, в опере насчитывается четверо: Тарас (конюх, он же — кучер, он же — коновал), Генерал (владелец конного завода, где и появился на свет «некондиционный» с точки зрения масти жеребец, которого за невиданную плавность и быстроту хода и прозвали Холстомером), Князь Серпуховский (хозяин Холстомера, сыгравший в его судьбе весьма драматическую роль, но всё равно любимый им более всех остальных) и, наконец, Матье (любовница Князя Серпуховского).

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

«Многоплановость» партии Тараса — лишь чисто иллюстративная, не претендующая на что-то большее, но, тем не менее, тенор Павел Паремузов смог сложить из нее вполне запоминающуюся вокальную картинку. По сравнению с простой констатацией в повести, образ Матье, по-видимому, для действенной актуализации мелодраматической линии, в опере значительно укрупнен и выглядит очень привлекательно с вокальной точки зрения (для этой героини написан даже весьма симпатичный романс), однако его воплощение сопрано Екатериной Большаковой пока что грешит отсутствием утонченной музыкальности, которая здесь весьма и весьма необходима. Партия Генерала, которую замечательно исполнил бас Герман Юкавский, так и осталась бы наверное просто «сюжетно значимой», если бы не замечательный романс, предпосланный ей композитором в финале, романс о бренности человеческого бытия.

Несомненно, тенор Игорь Вялых предстал как раз тем самым артистом и певцом, который оказался просто идеальным попаданием в десятку воплощения партии Князя Серпуховского —

партии вокально сочной, удалой, бравурной; партии, постепенное музыкальное угасание ауры которой на ее финальных аккордах мы смогли ощутить по-настоящему сильно и глубоко. Но это была лишь холодная трагедия умирания фактически никчемной, беспутной человеческой жизни. И ее мы смогли почувствовать на контрасте с пронзительно горячим всполохом трагедии финальной сцены оперы, в которой бесславный конец «истории лошади» просто не мог не отозваться просветленной печалью в сердце.

Мировая премьера оперы Владимира Кобекина «Холстомер»

И всё же о нашем бедолаге — главном герое почему-то хочется думать, как о живом и резвом,

поэтому вновь меня преследует всё тот же романс, и слова его последней строфы я мысленно обращаю на этот раз — не удивляетесь! — к самому Холстомеру: «Я рыдать не стану, / Вдурь не закучу, / Я тебя достану, / Я тебя умчу. / Припадешь устами, / Одуришь, как дым… / В полынью с конями / К черту полетим!»

Однако музыкальный полет с конями и людьми, в который пригласила нас новая партитура Владимира Кобекина, вовсе не неистовый, не «масскультовый», а психологически размеренный, обстоятельный, эпически камерный, обращенный к внутреннему миру, к душе слушателя. И, конечно же, этим прекрасным «задушевным» полетом в театре мы обязаны не только певцам-солистам, но и замечательному хору (хормейстер — Алексей Верещагин), и оркестру театра, который под управлением маэстро Владимира Агронского в вечер премьеры звучал так, что затрагивая потаенные струны души человеческой, просто не мог оставить равнодушным к красоте души лошадиной, к ее наивной доверчивости и преданности… «Ой, вы, кони, кони-звери, / Звери-кони, эх!»… Пегие да белые, пегие да серые — им умчать нас всех!..

Автор фото — Иван Мурзин

реклама

вам может быть интересно

Найти музыканта Классическая музыка

Ссылки по теме

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

рецензии

Раздел

опера

Театры и фестивали

Камерный музыкальный театр имени Покровского

Персоналии

Владимир Кобекин

просмотры: 4210



Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть
Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть