Серьёзно о радостном: 7-я Малера в интерпретации Мариса Янсонса

Александр Курмачёв, 27.07.2018 в 22:25

Уже не первый год путеводной звездой в дремучем лесу моих нередко графоманских интерпретаторских упражнений сияет мысль Густава Малера о том, что ничего не стоит музыка, которую нужно объяснять. Вряд ли Малер вслед за Ф. Шилером и одновременно с Г. Климтом утверждал тем самым идею самодостаточности искусства: внутренняя программная стройность художественного текста при всём уважении к произведению искусства как вещи в себе всё ещё не обеспечивает ему его самодостаточности. Не может быть никакой самодостаточности ни у полотна с красками, ни у бумаги с буквами (или нотными знаками). Любое произведение искусства живёт только в соприкосновении с адресатом – с тем, для кого оно, собственно, создавалось, даже если этот адресат и автор произведения – одно лицо (редкость, но бывает). И тут, немного упрощая аксиоматику искусствоведения, рискну заметить, что все произведения по своему воздействию на адресата делятся на эпические, побуждающие к наблюдению и соучастию («вовлекающие»), и лирические, рассказывающие слушателю-зрителю-читателю что-то о нём самом («отражающие»).

Седьмая симфония Малера в этом смысле – полотно экстраординарное, поскольку является одновременно произведением и эпическим, и лирическим. Можно ничего не знать о жизни композитора в период его работы над этой симфонией, но, как и в случае с Седьмой симфонией Бетховена, сама музыкальная ткань повествования говорит нам о том, что не просто всё хорошо, но лучше и быть не может. Радостная экстраполяция самого себя на весь мир отличает программу этой далёкой от легковесности музыки и приглашает не только к созерцанию, но и к соучастию. Эта фирменная малеровская навязчивость была оценена Теодором Адорно как претензия на «волю к господству, свойственную параноику». Великий искусствовед XX в. почему-то не учёл при этом, что «воля к господству» — неотъемлемый атрибут творческого процесса, который без художественной конвертации своего внутреннего эмоционального пространства в общедоступные формы, строго говоря, невозможен; с тем же успехом можно упрекать пианиста в том, что он во время игры прикасается к клавишам рояля. Фундаментальность, уверенность, некоторая даже упругость формы и, наконец, вера в самоё себя пронизывает музыкальную ткань 7-й симфонии и создаёт её основательность.

Серьёзно писать о радостном мало кто умеет, поскольку ни усложнения оркестровки, ни попытки найти новые ноты о старом сами по себе художественной увесистости произведению не обеспечивают. В XX в. было создано очень много неудобоваримой чепухи от «шедевров» Ново-венского атонального кружка до романов Джеймса Джойса, но ценность этого наследия в наши дни всё чаще оспаривается даже профессионалами, ибо сколько уже можно делать вид, что король не голый? Феномен же малеровского почерка состоит в гармонизации полярностей, в том, что он умел не только писать серьёзно о радостном, но и светло писать о невыносимо трагичном (таковы его 9-я и незаконченная 10-я симфонии). Именно эти особенности малеровского стиля, как мне кажется, стали основой интерпретации 7-й симфонии Симфоническим оркестром Баварского радио под управлением Мариса Янсонса в мюнхенском «Гаштайге» 19 и 20 апреля этого года.

Главным достоинством этого прочтения, на мой взгляд, стала развёрнутая панорама непафосной витальности, жизнерадостности и сверкающей красоты. М. Янсонс идеально выстраивает темпы, а сравнивая его работы с другими интерпретациями, невозможно не заметить, что его видение практически всегда лишено созерцательной отстранённости; маэстро придаёт интонационным краскам партитуры звенящую напряжённость, своеобразную «пружинистость» фраз, которой нет в других прочтениях. С моей точки зрения, этот стиль работы маэстро со звуковой тканью совершенно уникален, а в интерпретации малеровского наследия, пожалуй, и незаменим.

По всей видимости, нужно быть настроенным на то, чтобы услышать (и почувствовать) ту многослойную философскую подоплёку этого исполнения, которая рождается в сопряжении минорных и мажорных тональностей. Например, «призрачное» скерцо (III часть симфонии Schattenhaft) звучит у М. Янсонса не навязчивой аллюзией движения по кругу, а едва ли не молитвенной итерацией, чуть ли не заклинанием — «Остановись мгновение!».

Исполнение IV части у М. Янсонса пронизано физически ощутимой негой южного лета, которую вихревым потоком подхватывает буйный финал, врываясь в расслабленный ноктюрн с витальной экспрессией жизнеутверждающей гегемонии силы творца из I части симфонии и оставляя ощущение победы радости, но не давящей, как в шиллеровском финале 9-й симфонии Бетховена, а почти весёлой, несмотря на имманентное присутствие где-то рядом почти осознания, что и это пройдёт.

Теоретически малеровскую Седьмую симфонию можно интерпретировать (с точки зрения «что хотел сказать автор») по-разному, но исполнение этой музыки Симфоническим оркестром Баварского радио под управлением М. Янсонса делает любые слова избыточными. Собственно, как и завещал великий Малер.

реклама

вам может быть интересно

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

статьи

Раздел

классическая музыка

Персоналии

Теодор Адорно, Густав Малер, Марис Янсонс

Произведения

Симфония No. 7

просмотры: 1915



Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть
Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть