К 130-летию Вильгельма Фуртвенглера

Екатерина Шелухина, 27.01.2016 в 18:34

Вильгельм  Фуртвенглер

Если верно, что «дирижёрство — дело тёмное» (афоризм этот повторяют едва ли не все, кто пишет о дирижировании), то искусство Вильгельма Фуртвенглера (1886–1954) погружено в непроницаемую мглу.

Не потому только, что отдалено от нас во времени, и несовершенство звукозаписи прошлых лет не позволяет составить достоверного представления о нём. Если увлечься этой мыслью, то вполне можно поверить автору, который несколько лет назад заявил: великое фуртвенглеровское искусство мы себе придумали или по меньшей мере додумали сами.

И речь тут, конечно, не о взаимодействии с оркестром в его исключительно внешнем проявлении, которое у Фуртвенглера «почти не знало формальных норм» (Э. Ансерме). Хотя, кто же из искушённых меломанов хотя бы раз не коснулся в разговоре странной мануальной техники дирижёра: свободных — до марионеточной развинченности — движений, соседствовавших с тягучей плавностью кантилены, необычного «зубчатого» жеста, из которого рождалось объёмное, многомерное оркестровое звучание? Кто, всматриваясь в кадры кинохроники, не поразился, как этот долговязый человек с длинными руками и несколько непропорциональной, но выразительной головой, прокладывал в первозданном хаосе известную только ему и музыке тропу?

Думаю о великих дирижёрах, современниках Фуртвенглера, и перечисляю их черты.

У Тосканини – мысль, рождённую в союзе страсти и рассудка, стремление из всех путей выбрать тот, что вернее всего приведёт к цели.

У Вальтера – человечность, лирическую теплоту, служение вечно женственному началу музыки – мелодии.

У Клемперера, что воплощал в себе «бетховенский императив», – способность высекать искры, перемещая и сталкивая глыбы музыкальной формы.

Только Фуртвенглер не поддаётся такому весьма субъективному и, чего уж греха таить, небезупречному описанию.

Потому что в руках гения — в его руках — музыка превращалась в обжигающий поток лавы.

Ни скорости, ни направления этого потока предсказать нельзя (хотя застывает он в единственно возможной и соразмерной форме). И не случайно, по-моему, «центр творческого процесса», «источник большого, подлинно творческого музицирования» для самого Фуртвенглера – это импровизация в своём высшем и трудно постижимом выражении…

Приведу один только пример: исполнение Четвертой симфонии П.И. Чайковского (запись 1951 г. с Венским филармоническим оркестром). Традиционно в финале симфонии дирижёры (и западные, и русские, включая Е.А. Мравинского) не делают контраста между бравурной (главной) и лирической (побочной) партиями. Обе звучат в заданном с самого начала подвижном темпе.

Как же Фуртвенглер разгадал в этой побочной теме девичью хороводную песню (Чайковский, как известно, цитирует «Берёзку»)? Как понял затаённую её грусть (потому что «некому берёзу заломати»)? Этого я себе объяснить не могу.

Чудо Фуртвенглера в гениальной интуиции, в удивительном чувстве музыки, в знании её. Но что сокрыто за этими интуицией, чувством, знанием?

Тайна подлинного искусства.

реклама

вам может быть интересно

Ренессанс шедевра Монтеверди Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама

Тип

коротко о важном

Персоналии

Вильгельм Фуртвенглер

просмотры: 2040



Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть
Спецпроект:
В гостях у Belcanto.ru
Смотреть