Максим Рысанов: «Мастер-классы — разветривание себя»

04.08.2008 в 16:15

Максим Рысанов

Молодой альтист объясняет, почему он не любит мастер-классы, не доверяет конкурсам и с оптимизмом смотрит на судьбу музыканта, живущего в России.

29-летний альтист Максим Рысанов из нового поколения тех, кто получил двойное образование — российское и западное. Его уже и не назовешь «многообещающим»: он делает сегодня полноценную исполнительскую карьеру, живя в Лондоне, выступая по всему миру и регулярно приезжая в Москву. В один из его последних визитов с ним встретилась Марина Борисова.

— Концерт камерной музыки — это диалог, предполагающий контакт собеседников. Есть ли партнеры, с которыми такой контакт уже сложился?

— Безусловно. Сначала я назову тех, кого московская публика, может быть, лучше знает. Из пианистов это Яков Кацнельсон, Екатерина Апекишева, из струнников — виолончелистка Кристина Блаумане, скрипач Роман Минц, Борис Бровцын, Александр Ситковецкий. Кстати, 3 января 2009-го в Малом зале Консерватории будет концерт — исключительно из произведений Брамса. Потому что в сентябре выходит мой двойной диск со всеми его произведениями, которые можно сыграть на альте. Все, кого я назвал, примут участие. Из моих европейских партнеров — Жаннин Янсен, Юлиан Рахлин, Миша Майский, Гидон Кремер, Виктория Муллова, Лейф Ове Андснес.

— А с публикой вам важен диалог, важно ощущение, что вас понимают? Или достаточно, что просто слушают?

— Думаю, что многие понимают, и это делает меня счастливым. А другие просто слушают и что-то находят для себя. Музыка ведь универсальна. С ее помощью каждый из публики может улететь в своих мыслях, представить какие-то картины, пейзажи — что-то визуальное, а может просто расслабляться и входить в нирвану. Конечно, моя задача — заставить слушателя увидеть и услышать то, что я хочу, вкладывая в игру определенную эмоцию. Но все равно в конечном итоге тема расширяется: невозможно заставить человека представить себе тот образ, который вижу я.

— Вы его четко себе представляете?

— Нет, не всегда. Но вообще-то для меня очень важна образность. Иногда это доходит до буквального. К примеру, самое начало Дивертисмента Моцарта для струнного трио ми бемоль мажор — арпеджио, идущее вниз на sotto voce. Такое же ощущение, когда утром просыпаешься и вспоминаешь, что сегодня должно произойти что-то возбуждающее. И от этой мысли хорошее настроение. Оно пока ни во что не выливается, счастье еще внутри. Вот это бурление я четко ощущаю.

— И эта одна эмоция определяет все произведение или вы проживаете как отдельную историю каждую фразу?

— Скорее всего, по фразе. В конечном итоге получается нечто общее, но для меня очень важна деталь. Думаю, здесь секрет этого завораживающего момента — пребывания на сцене. Если мысль слишком глобальна, то получится не то. Крупно. Ведь детальность и в жизни очень важна. Правильность использования какого-то слова или жеста. Это все есть в музыке.

— Вы лауреат многих конкурсов. Зачем вы в них участвуете и зачем они вообще нужны?

— Конкурсы — это прежде всего воспитание воли. Мы говорим о высоком, и это прекрасно. Но есть техническая сторона, ремесленная, через это каждый артист должен пройти. И набрать достаточное количество технических навыков, чтобы вообще суметь выразить то, что необходимо. Для конкурсов надо освоить огромный репертуар и добиться идеального качества. В этом смысле они хороший экзамен.

Но если говорить о музыкальной стороне, то она страдает, потому что, как правило, первые премии достаются тем, чей подход к музыке менее личностный. Если человек играет с очень личным подходом, половина жюри как минимум воспринимает это негативно. Они сами музыканты, играют тот же репертуар, на том же инструменте, и для них это покажется даже, может быть, немного вызывающим. Они могут быть раздражены, что конкурсант себе это как-то не так представляет. В результате кто-то поставит низший бал. А когда конкурсант играет средневыразительно, в отстраненной манере, то даже если ему поставят средний бал (зато это будет всë жюри), то по арифметическим показателям такой человек получит первое место. Так сложилось, что я только один раз получил первую премию. Мне было тогда еще 18 лет, и не могу сказать, что я отдавал полный отчет своим действиям. Выразительность была во мне на интуитивном уровне, я просто делал точно то, что говорил педагог. А в более зрелом возрасте к конкурсам я готовился практически сам. По этой причине я и получал вторые премии. Как объяснял председатель жюри, у меня слишком своя интерпретация, слишком очевидно свое видение, получается немножко неконкурсный вариант.

— В ваших биографиях, опубликованных в российских программках, не названы учителя.

— У меня было два основных учителя. Это Мария Ильинична Ситковская, она по сей день преподает в Центральной музыкальной школе, а в Лондоне я учился шесть лет у профессора Джона Гликмана. Он потрясающий музыкант, много играл с Менухиным и учился у Макса Росталя в Германии — это еще та, старая школа. А Мария Ильинична идет от Дружинина и Борисовского. Получились две мощные школы. Сегодня молодежь любит ездить на мастер-классы, надеется, что мэтры помогут в карьере. Я же всегда не мог их терпеть: считаю, что это разветривание себя. С точки зрения педагогики мне это кажется неправильным — слишком много разной информации, и она недостаточна для формирования оси: ведь на чем-то надо сосредоточиться, и чем раньше, тем лучше. И потом, у меня всегда свое четкое представление о музыке: я открываю ноты, читаю с листа и вижу, как это должно быть. Если я в чем-то был не прав, мой педагог в Англии не убивал во мне желание, а просто направлял меня так, чтобы я сам над собой работал. И я ему безумно благодарен за это.

— А в России педагоги — не убивали?

— Нет, ни в коем случае. Здесь другая специфика. Здесь важно воспитать потребность в извлечении красивого звука. На самом деле это огромная школа, это очень трудно. И далеко не многим это удается. Марии Ильиничне удалось — имею в виду не только себя, но и многих учеников, которые сейчас работают по всему миру концертмейстерами групп в хороших оркестрах. Юля Дейнека — в берлинской Штаатсопер, Аня Деева — в оркестре Гевандхауз, Наташа Чич преподает в Парижской консерватории и т.д.

— Возможно ли сделать настоящую карьеру, не только родившись, но и живя в России?

— Сейчас, конечно, можно. Все очень открыто, а русские музыканты по-прежнему пользуются огромным спросом по всему миру. В моей жизни не было такого карьерного толчка, определенного момента, после которого я мог бы сказать: «Все, моя карьера началась». Все шло постепенно, просто какие-то важные события постоянно прибавлялись и прибавлялись.

Марина Борисова, openspace.ru
Фото предоставлено Московской государственной академической филармонией

реклама

вам может быть интересно

Натурфилософия Бетховена Классическая музыка

рекомендуем

Театральное бюро путешествий «Бинокль»

смотрите также

Реклама



Тип

интервью

Раздел

классическая музыка

Персоналии

Максим Рысанов

просмотры: 3062



Спецпроект:
Мир музыки Чайковского
Смотреть
Спецпроект:
На родине бельканто
Смотреть